Сегодня в Пермском музее современного искусства официально открывается выставка ICONS. Публикую отрывок из своего предисловия к каталогу этой, во многом итоговой, выставки:
...в рамках неофициального («другого») искусства шла непрерывная работа с иконографией как системой организации культовых образов. Разумеется, культовость была присуща и официальному искусству, поставившему изображения коммунистических вождей и героев на поток. Однако эти изображения были строго ограничены в ассоциациях с религиозным искусством, дабы соблюсти чистоту «марксистско-ленинского» атеистического пафоса. Неофициальное же искусство позволяло себе вскрывать квазирелигиозную суть советской арт-пропаганды.
Свободная рефлексия в этом направлении породила в 1970-е такое явление, как соц-арт с его признанными столпами Эриком Булатовым, Виталием Комаром и Александром Меламидом, Григорием Брускиным, Александром Косолаповым и др. Если советское искусство где-то целенаправленно (как в случае с учениками Петрова-Водкина), где-то вынужденно (многочисленные воплощения темы материнства в «социалистическом реализме») обращалось к опыту христианской иконы, то соц-арт деконструировал и синтезировал «вторичную иконичность», получая ее экстракт из застывших форм советской эстетики.
Поскольку церковное искусство не развивалось, опыт, наработанный религиозными художниками России в 1920–1980-е годы, оказался практически невостребованным. Ключевым отрезком, предопределившим алгоритм взаимоотношений между Церковью и современным искусством, стали 1990-е. В эти годы решался важнейший вопрос в истории постсоветского храмового искусства: по какому пути оно двинется? Возможно ли вхождение в постсоветские православные храмы новых художественных течений? Будут ли возводиться церкви в согласии с современными архитектурными трендами?
К сожалению, на все эти вопросы реальность дала отрицательный ответ. Более всего оказались востребованы стилизаторство и копиизм. Если в советский период церковное искусство подверглось изоляции по «объективной», внешней причине, то в 1990-е церковные заказчики сознательно отсекли себя от новой и новейшей изобразительности. Был избран путь варьирования стилей прошлого, того, что успело «войти» в храм до границы культурного разрыва 1920-х годов. Неудивительно поэтому, что в 1990-е разрыв не сократился, а лишь увеличился. Если современное российское искусство мучительно искало пути в будущее, то церковное искусство сознательно повернулось к будущему спиной.
...в рамках неофициального («другого») искусства шла непрерывная работа с иконографией как системой организации культовых образов. Разумеется, культовость была присуща и официальному искусству, поставившему изображения коммунистических вождей и героев на поток. Однако эти изображения были строго ограничены в ассоциациях с религиозным искусством, дабы соблюсти чистоту «марксистско-ленинского» атеистического пафоса. Неофициальное же искусство позволяло себе вскрывать квазирелигиозную суть советской арт-пропаганды.
Свободная рефлексия в этом направлении породила в 1970-е такое явление, как соц-арт с его признанными столпами Эриком Булатовым, Виталием Комаром и Александром Меламидом, Григорием Брускиным, Александром Косолаповым и др. Если советское искусство где-то целенаправленно (как в случае с учениками Петрова-Водкина), где-то вынужденно (многочисленные воплощения темы материнства в «социалистическом реализме») обращалось к опыту христианской иконы, то соц-арт деконструировал и синтезировал «вторичную иконичность», получая ее экстракт из застывших форм советской эстетики.
Поскольку церковное искусство не развивалось, опыт, наработанный религиозными художниками России в 1920–1980-е годы, оказался практически невостребованным. Ключевым отрезком, предопределившим алгоритм взаимоотношений между Церковью и современным искусством, стали 1990-е. В эти годы решался важнейший вопрос в истории постсоветского храмового искусства: по какому пути оно двинется? Возможно ли вхождение в постсоветские православные храмы новых художественных течений? Будут ли возводиться церкви в согласии с современными архитектурными трендами?
К сожалению, на все эти вопросы реальность дала отрицательный ответ. Более всего оказались востребованы стилизаторство и копиизм. Если в советский период церковное искусство подверглось изоляции по «объективной», внешней причине, то в 1990-е церковные заказчики сознательно отсекли себя от новой и новейшей изобразительности. Был избран путь варьирования стилей прошлого, того, что успело «войти» в храм до границы культурного разрыва 1920-х годов. Неудивительно поэтому, что в 1990-е разрыв не сократился, а лишь увеличился. Если современное российское искусство мучительно искало пути в будущее, то церковное искусство сознательно повернулось к будущему спиной.