До античных вольностей художник ковал из железа не только иконы – были «Рисунки Рембрандта», созданные в пандан к живописным, металлические «Портреты композиторов». Еще прежде, в 2007-м, на кассельской Документе он показал «Забор» (из железа Гутов воспроизводил то лист из переписки Бетховена, то страницу рукописи Маркса, то, скажем, каллиграфию Ямаока Тэссю), а год спустя на «Русском бедном» – серию «В поисках Небесной гармонии» (где из того же железа и сетки соорудил, например, «Памятник концу кисти»). И везде металл монументализировал быстрое движение руки. Если бы можно было выставить одной компанией все эти тяжеловесные изделия (еще лучше – под открытым небом, как парковую скульптуру), получился бы занятный перевертыш о специфике восприятия, где не пойми из чего вдруг собирается то вновь туманный иероглиф, то икона, то оргия. В том духе, что все условно, и не то, чем кажется, что каноны и стандарты отменены, а у интерпретатора развязаны руки. Но вот беда, это бы обязательно оскорбило чьи-нибудь чувства.
Если считать, что все это дионисийство еще и про сегодня, можно сказать, Гутов чувствителен к болевым точкам. Иконы – про отношения с религией (кстати, именно на их фоне в прошлом году в Галерее Гельмана случилось рандеву Всеволода Чаплина и современных художников).